6 января (время, когда едва осознаешь, что праздники — точно все, и не ждешь от городской жизни мероприятий впечатляющих) в «Панораме» случился показ документального фильма Али Хамраева — «Сиреневый ветер Параджанова». Да, фильм этот на больших экранах уже бывал, но только на международных фестивалях, на родине же режиссера Хамраева — впервые. 

Почему признание в любви случилось именно сейчас? По рассказу самого Хамраева, в 2023 году он вспомнил, что «через год-то Параджанову 100 лет, а значит, фильм делать нужно обязательно». И вот уже он вместе с оператором Юрием Клименко отправляется в дорогу — в Грузию и Армению. Не как исследователь, а как человек в поисках следов живого присутствия. Архивы, встречи с теми, кто был рядом: друзьями, соратниками, коллегами — и всё это складывается не столько в хронику, а, скорее, в маршрут памяти. Из этого пути и родился фильм.

Каждому режиссёру в самом начале даётся задача — определиться, с какого ракурса историю подать. Рассказать о творческих методах? О визуальном стиле? Провести лекцию о возникновении кино национального, фольклорного? Все эти варианты — не про «Сиреневый ветер». О творчестве ли Параджанова этот фильм? Хамраев делит материал на несколько блоков (конечно, с эпилогом) и показывает историю о пути человека, где оказалось и творческое, и личное, и судьбы других людей, его окружавших и на него повлиявших. Начинает с главного — с детства, с родителей, а заканчивает продолжающейся жизнью Параджанова, ведь он «не почтальон, не аптекарь и даже не президент», чтобы взять и умереть.«Я не хоронил Параджанова», — говорит Хамраев в самом начале фильма. И в тот же момент камера показывает Ереван, где гроб с телом Параджанова плывет над многотысячной толпой. Позже его друзья как один будут повторять: этот человек никогда и не жил на земле. И с этим трудно спорить.

Далее Параджанов резко появляется живым — смеющимся, вспоминающим детство. Истории там такие, что не сразу поймешь, где правда, а где игра: бриллианты, спрятанные во рту во время обысков, почти выбранная певческая карьера тенора. Все будто бы взаправду, но переплетается с его воображением.Но и «Сиреневый ветер» вообще не про реконструкцию фактов. Это история Али Хамраева не о режиссёре, а о друге Параджанове. Их дружба началась в 1985 году, со встречи в Ташкенте — и эта личная связь чувствуется в каждом фрагменте. Параджанов здесь человек мира: армянин, родился в Тбилиси, учился в Москве, работал в Киеве, Закавказье, на территориях, где кино ещё только искало собственный язык.

Хамраев сознательно отказывается от формата юбилейного фильма — при том, что столетие Параджанова совсем недавно отмечал весь мир. Вместо этого он собирает круг близких, кто был рядом: оператора Юрия Клименко, режиссёров Романа Балаяна, Ираклия Квирикадзе, Артавазда Пелешяна, фотографа Юрия Мечитова — автора легендарного снимка Параджанова, что несётся/летит во время прогулки. В этой же компании — Андрей Хржановский, Андрей Тарковский. Всё это связи, которые всегда оказывались сильнее времени, арестов и смерти.

В фильме появляются хроники — например, роттердамская пресс-конференция 1988 года, первый выезд Параджанова за границу после освобождения. Его собственные рассказы, воспоминания друзей, анимация и документальные фрагменты соединяются в неровную карту его судьбы. Судьбы художника, который не умел и не сумел существовать в мире внешнем и каждый раз выдумывал себе другую реальность — более лёгкую, более воздушную. Но и в эту «нереальную» реальность вторгались и травля, и запреты, и невозможность работать, и тюрьма. Однако даже там, где, казалось бы, всё заканчивается, он продолжал создавать. Из мусора, из подручных вещей — те самые талеры, кефирные крышечки с вырезанными профилями: Богоматерь, Пушкин, Гоголь. Сегодня они хранятся в его музее в Ереване (еще один блок фильма). Один из таких медальонов оказался у Феллини и стал прообразом серебряной награды фестиваля в Римини — той самой, которую получали Форман и Мастроянни.

И когда возникает вопрос о влиянии Параджанова на кино и на авторов бывшего СССР, становится ясно: речь даже не о подражании, а о переданном чувстве свободы. Влияние той самой свободы на кинематограф национальных киностудий произошло с картины Параджанова «Тени забытых предков» (1964). На национальной украинской киностудии имени Александра Довженко режиссёр снял фильм-феномен, который стал примером того, какое кино может появиться даже в советской республике — национальное, фольклорное. Позже Параджанов, обращаясь к родной для него культуре Армении, снимает ещё одну работу — «Цвет граната» (1970). Вдохновленный мифологией, режиссёр меняет привычный подход в киноповествовании и снимает работу, которая становится антиподом существовавшего шаблона советской массовой культуры. Его символическое кино и определило поэтический период в кинематографе.

Несколько удивляет, а потом, скорее, даже очаровывает некоторая наивность фильма. Вот музыкальное сопровождение: «Пляска смерти» Сен-Санса, Вивальди, Сати с его Гносиенной — произведения будто изначально не дают шанса не испытать волнение,  что испытываешь от нот уже незыблемых, упрочненных в культуре на столетия. И, казалось бы, масштаб личности Параджанова в таком усилении не нуждается. Но Хамраев не удерживается: история человека на экране для него слишком личная, чтобы быть сдержанной. 

Эта же интонация продолжается и в финале — в трогательных кадрах с сиреневыми цветами, развевающимися на ветру. Они отсылают и к названию фильма, и к его сквозному образу — ветру: сиреневому и обязательно свободному.

Хамраев не отказывается от этих приёмов — и на самом деле это и не требуется. Это уже не эпоха оттепели, когда он, подобно Параджанову, выводил в кино новые, прежде немыслимые образы, формируя язык поэтического кинематографа. Тогда его «Человека, уходящего за птицами» в 1974 году обвиняли в «параджановщине».

В этой почти детской и поэтической вере в бессмертие, в невозможность окончательного исчезновения и понимается масштаб личности Хамраева в том числе. Он называет Параджанова другом, учителем, космосом. А космос, как известно, не описывается датами и фильмографическими списками — его можно только чувствовать. 

И есть ещё одна, очень личная причина, почему этот фильм не мог стать классически документальным. Спустя десять лет после тех обвинений, когда Хамраев и Параджанов встретились в Ташкенте, в 1985-ом,  Параджанов пришел на кладбище к матери Хамраева, скупил там все цветы и усыпал ими её могилу. Его собственная мать умерла в Тбилиси, пока он отбывал срок. Можно ли после этого избежать избыточной поэтичности, личного восхищения, умноженного на десять трепета? Ответа, кроме как отрицательного, на этот вопрос нет.

И — да, — что происходит, когда один великий человек делает фильм о своём друге не менее великом, потому что друг этот — Сергей Параджанов? Это никуда больше  — только в сердце.