Владимир Шапиро прошёл большой путь. Получил актёрское образование в театрально-художественном институте, прошёл режиссёрскую школу ЛГИТМиКа и стал учеником Георгия Товстоногова.
С 1990 по 2015 год он возглавлял Русский драматический театр Узбекистана, а его служба в нём была связана не только с постановками, но и с воспитанием молодых актёров, для которых он стал важным профессиональным и жизненным ориентиром.
Художественным руководителем театра он стал в 1990 году, а с 1991-го совмещал художественное руководство с директорской должностью — этот период продолжался до 2015 года. Музейная справка о театре называет Шапиро автором более 45 постановок, среди которых «Зойкина квартира», «Все в саду», «На всякого мудреца довольно простоты» и «Дядя Ваня» и многие другие.
В биографиях такого рода всегда есть ловушка. Они аккуратно перечисляют этапы жизни: учёба, города, должности, награды, — и почти не объясняют, в чём именно состоял взгляд на театр. Между тем Шапиро, судя по сохранившимся интервью и по воспоминаниям тех, кто с ним работал, был важен не только как руководитель большой сцены. Он был носителем конкретного театрального метода, частью семьи и был Человеком.
О мастере мы поговорили с людьми, для которых он был не только заметной фигурой в истории театра, но и личным учителем. Актёр Иван Ненашев — ученик Владимира Шапиро — пришёл в театр совсем молодым, занимался в студии при театре. Заслуженная артистка Республики Узбекистан Анастасия Пенькова тоже принадлежит к числу учеников Шапиро: в её воспоминаниях особенно ясно видны масштаб Шапиро как мастера, его требовательность к профессии и внимательность к актёру.
О первом впечатлении от встречи учеников
Иван Ненашев пришёл в театр в 1999 году, когда ему ещё не было девятнадцати. К тому моменту это был уже не первый его театр, но именно здесь, по его словам, произошло главное профессиональное знакомство в жизни — знакомство с Владимиром Михайловичем Шапиро.
Первое впечатление от встречи сохранилось у него очень отчетливо. Он вспоминает, что шёл в кабинет к художественному руководителю с готовностью к привычному актёрскому испытанию: ждал, что его будут слушать, просить басню, монолог, проверять сценическую подготовку. Но ничего из этого не произошло.
Нет, мы просто с ним поговорили о том, где живу, как живу, сколько мне лет и так далее. Рассказал мне, как написать заявление о приёме на работу. Скажу честно, передо мной сидел Мэтр. Он мог и сыграть абсолютно за любого артиста. Самое главное — объяснить, почему именно так. За мою, ныне уже двадцатисемилетнюю творческую деятельность, больше ни с одним режиссёром мне так не повезло. Увы.
Владимира Михайловича буквально все называли Шефом. И в этом было всё. Он был шефом на сцене, бесспорный и безоговорочный. Он был шефом как директор театра — прекрасный, на мой взгляд. Он был шефом в студии, шефом в учёбе.
Иван Ненашев
Своей историей о первом впечатлении поделился Юрий Антипин — актёр Государственного академического Русского драматического театра Узбекистана, выпускник школы-студии при театре:
Было, конечно, страшно немного работать с ним, потому что он был большим профессионалом своего дела, а я тогда ещё был студентом театра, 18-летним пацаном. С ним проходила работа прекрасно, это единственный режиссёр в моей жизни, который всё знал. Он мог за любого артиста всё сыграть на сцене, мог подобрать нужную фразу, чтобы стало понятно, что играть и как играть! Взрослые артисты, которые уже уехали из Узбекистана, всегда говорили: записывайте и запоминайте всё, что он говорит.
Заслуженная артистка Республики Узбекистан Анастасия Пенькова — его ученица и актриса театра, для которой работа с ним стала важной частью творческой биографии, — вспоминает:
Владимир Михайлович был энциклопедических знаний человек. И он очень много знал: поэзию, искусство, он знал всё в своей профессии, он был подкован. Первое впечатление, которое произвёл на меня Владимир Михайлович, — оно было колоссальным. Когда я его увидела, я была полностью очарована его гением, его талантом, им самим.
Какое было отличие между тем, каким он казался многим со стороны, и тем, каким он был на самом деле?
Со стороны шеф, то бишь Владимир Михайлович, казался всем, я думаю, какой-то неприступной крепостью. Тем, кто его не знал. Мы, как и многие мои коллеги, с ним дружили очень сильно. Я не побоюсь этого слова, смело могу назвать его своим вторым, творческим отцом. Да и не только творческим, мы были очень дружны. Какой он был на самом деле? Он был честный. Он умел честно советовать, честно дружить, честно работать.
Иван Ненашев
Со стороны он казался очень строгим, ну, директор и художественный руководитель театра и должен быть таким. У него вся работа в театре была выстроена как часы, все знали: что, как и когда нужно делать, а в жизни он был большой юморист! Он прекрасно шутил, причём с очень серьезным лицом — и непонятно было, шутит он или говорит серьёзно.
Юрий Антипин
Режиссёрский подход
Владимир Михайлович Шапиро принадлежал к ленинградской режиссёрской школе и как ученик Георгия Товстоногова унаследовал подход, в основе которого лежали подробный анализ пьесы и роли, внимание к авторскому замыслу и умение передавать всё это через актера. Что включало в себя работу над авторской сущностью, замыслом режиссёра и его способностью передать всё это через артиста непосредственно. Он старался всё бесценное от обучения Товстоногова передать зрителю.
Как он входил в разбор пьесы, в постановку? Особенности его подхода, театральная школа
В процессе читок и разбора говорил: «Стоп! Так, а это почему? А вот здесь почему так говорит? А почему вот этот кто сказал? А здесь почему он так посмотрел?» Владимира Михайловича было невозможно удивить ошарашить или поставить в тупик абсолютно никаким вопросом. А вот как он входил в постановку… умел заразить абсолютно любого артиста. Мы бежали на эти репетиции всегда. Никогда никто не поглядывал на часы. Как он сам говорил частенько: «Я заставлю сыграть и табуретку». И это действительно было так. Даже если артист в полной растерянности, и в полном замешательстве у него ничего не получается, Владимир Михайлович умел абсолютно к любому артисту найти подход: словесный ли, горячий ли, с острым словцом.
Иван Ненашев
Когда он начинал репетицию новой пьесы, то он приходил уже подготовленный, он уже знал всю пьесу, он её разбирал полностью. Он знал, как и должно быть, о пьесе больше, чем артисты, он знал о каждой роли больше, чем сам артист знал.
Анастасия Пенькова
Что он повторял чаще всего на репетициях? Какой совет вы никогда не забудете?
На репетициях шеф говорил абсолютно всем, каждому артисту: энергию в электробудку. Поначалу я никак не мог понять, какую энергию и зачем электробудка, где сидит осветитель. Для меня, как я считал, не нужно громче и как-то далеко что-то выкрикивать, существуют же совершенно разные куски и характеры. И лишь спустя какое-то время я стал понимать, что он имел в виду, что энергия артиста должна распространиться абсолютно на весь зрительный зал. Именно энергетика артиста должна дойти до каждого каждого зрителя и коснуться последнего осветителя, который сидит в самом-самом верху, в конце зала.
Иван Ненашев
Мне он всегда говорил: «Торопись медленно», — я не понимал эту фразу, пока не увидел Виктора Александровича Вержбицкого в одной театральной постановке. Вторая фраза, которую он говорил многим: «На сцене надо разговаривать согласными буквами».
Юрий Антипин
Был ли у него свой темп репетиции?
Бесспорно, был. К которому многие очень быстро привыкали. Владимир Михайлович никогда не репетировал долго. На мой взгляд, к сожалению, многие режиссёры любят репетировать с раннего утра и до глубокой ночи. Я считаю, что это ошибочно, потому что твой творческий запал, именно плодотворный творческий запал, твоя свеча прогорит максимум 3-4 часа полноценной работы. Всё остальное это, извините, вытягивание ненужной резины. Как Владимир Михайлович любил говорить, больше не значит лучше.
Иван Ненашев
Когда актёр что-то предлагал своё, он мог принять это, если только это не противоречило общей картинке и общей задумке всей пьесы. Споры, конечно, были, но практически всегда он доказывал свою правоту.
Юрий Антипин
К каждому артисту он подходил индивидуально. Даже если артисты работают в дубле, то к каждому был свой подход, строилась линия персонажа индивидуально, под каждого артиста. Он был очень чуток и внимателен к артисту, но никогда не терпел в актёрской игре ложь.
Анастасия Пенькова
Мог ли он быть резким, и если да, то где проходила граница между требовательностью и жёсткостью?
Шеф был резок. Он за словом в карман не лез никогда. Уж каких только бранных слов мы от него ни слышали, но я думаю, что никто никогда на них не обижался — всё было по существу. Со всеми артистами на всех репетициях, где Владимир Михайлович мог прикрикнуть и вставить крепкое словцо, — я думаю, что абсолютно всё было основательно. А вот граница между требовательностью и жёсткостью — он никогда не кричал просто так. Да, он мог быть весёлым, добрым и бесконечно хвалить, но тут же и вставить какое-то бранное словцо, если вдруг ты оступился и повернул не туда.
Иван Ненашев
С чем режиссёр не мог примириться?
В актёрской игре Владимир Михайлович никогда не мог терпеть фальши, нудятины и какого-то неоправданного пафоса. Многие, не скрою, спорили с ним по этому поводу, имея, на мой взгляд, совершенно иные представления об актёрской работе. Когда актёр переживает, с какой стороны он выгодно смотрится или как его голос лучше звучит и так далее. Всё это Владимир Михайлович всегда отметал на самый-самый последний план. Артист должен быть артистом, а уж никак не маской, которая должна красиво передвигаться и грамотно говорить текст. В первую очередь режиссёру нужна была актёрская индивидуальность.
Иван Ненашев
Как он реагировал, когда актёр предлагал неожиданное решение, часто ли бывали споры и какого характера они были, как он устанавливал связь с актёром?
Владимир Михайлович всегда требовал объяснений: хорошо делаешь, так объясни, почему. Зачастую артист, чувствуя внутри, но не понимая, почему именно так [строится игра], естественно, объяснить ничего не может. «Я сейчас покажу»,— говорит артист, показывает, а дальше Владимир Михайлович спрашивал: «А почему?» И вот тут твой мозг начинал скрипеть, искать попытки оправдания — как, зачем и почему? Бывало, что ты убеждал, что именно так, — и он соглашался. Говорил «хорошо», когда находили общее решение этому.
Марионеточной игры, такого какого-то Карабаса-Барабаса, который дёргал за ниточки, — не было. На каждой репетиции возникают споры, когда артист заинтересован, когда он горит, когда режиссёр — такой, как Владимир Михайлович, — умеет его грамотно зажечь и не дать ему потухнуть, естественно, будут споры.
Когда ты заражён этим, когда ты этим живёшь, когда ты ложишься ночью спать с мыслью: «Господи, а как же завтра?» Когда артист горит, когда режиссёр пытается раздуть это пламя, — это дорогого стоит.
Иван Ненашев
Чем его школа отличалась от обычного театрального института или других работ с другими режиссёрами?
Каждый театр воспитывает и растит своих артистов, как детей. Разница между школой, студией и театральным институтом в том, что ты с самого первого дня студии начинаешь понимать — ну или пытаешься понимать, — что от тебя хотят, нужен ли ты в этом театре, нужен ли этот театр тебе? А вот те, кто приходит после института, кого распределяют, либо он сам идёт, зачастую сталкиваются с конфликтом в театре. Потому что вроде как ты же отучился, ты же специалист, а вот как-то выходит, что тут всё по-другому, тебя иначе учили. Тем и хороша школа-студия — что тебе с самых первых дней делают прививку именно этого театра.
Отличие от работы с другими режиссёрами: когда я только в театр пришёл, одна именитая актриса, прошедшая огонь, воду и медные трубы, мне тогда сказала: «Ваня, это твой режиссёр, держись его, береги его, слушай его». Я на тот момент не понимал, думаю: «Ну что, другие же режиссёры тоже бывают?». А вот сейчас я всё чаще и чаще вспоминаю эти слова. Владимир Михайлович был действительно Мой режиссёр. За годы нашей работы ему практически ничего не нужно было мне объяснять. Он говорил: «Вань…», а я говорю: «Уже понял, всё ясно, сделаю так».
Иван Ненашев
Что изменилось в театре Узбекистана именно благодаря ему?
Под руководством Владимира Михайловича Шапиро театр процветал. У нас было всё в театре создано для того, чтобы выходили спектакли высочайшего уровня и чтобы зритель после просмотра выходил воодушевлённый, вдохновлённый, не пустой. Он был надёжен во всех смыслах этого слова. Мы были как за каменной стеной за ним, потому что мы знали, что он ведет правильным курсом наш театр. Он очень много трудился, выпускал по четыре и более спектакля в год (это очень много для театра). Владимир Михайлович помогал молодым режиссёрам и артистам, старался помочь всем, кому сможет.
Анастасия Пенькова
Владимир Михайлович был великолепным режиссёром и, на мой взгляд, замечательным директором. Он, я считаю, умело мог совместить творчество и административную работу. Ему, наверное, было нелегко. Но как директор он умел оградить творчество — актёра, режиссёра, художника-декоратора — от любой ненужной работы. Для него творческий человек должен был заниматься непосредственно творчеством, профессией, а уж никак не бессмысленной отчётностью. За что артист не должен отвечать и уж о чём не должен думать ни в коем случае.
Иван Ненашев
Каким он был человеком вне репетиции, в коридоре, в кабинете, после премьеры, в разговоре один на один?
Мы все были большой театральной семьёй, не просто сотрудниками, коллегами, друзьями, а хорошей семьёй, главой которой был шеф. Я думаю, многие из нас скажут, что Владимир Михайлович был для нас вторым отцом. Как-то мама одного из моих близких друзей — тоже артиста, который работал в нашем театре, — с грустью и завистью сказала мне: «Вы ходите на любимую работу, занимаетесь любимым делом и получаете за это ещё и зарплату. Вы самые счастливые люди на свете». К Владимиру Михайловичу все относились с большим доверием, многие делились с ним проблемами, многим он помогал и помогал очень сильно и советом, и другого рода помощью. Один на один он был очень честен, откровенен, как родной отец, кем он и был для каждого из нас.
Иван Ненашев
За Владимиром Шапиро — большая биография, десятки постановок и годы руководства театром. Но важнее, пожалуй, другое: он оставил после себя людей, которые до сих пор вспоминают его как мастера, учителя и человека, который умел вести за собой, поддерживал, обладал особым умением и чуткостью. А значит, его история не закончилась вместе с его уходом — она продолжается в памяти театра и в тех, кого он успел научить.