В сказках роли обычно распределены заранее: герой и злодей. Но что происходит в душе того, кого сразу записали в злодеи? Откуда рождаются зависть и обида, если кажется, что сама жизнь обошлась с тобой несправедливо? Из этих размышлений постепенно родился спектакль Узбекского национального театра кукол «Синий карлик, или Жемчужное сердце». О том, как появилась история не о победителе, а о том, кого принято побеждать, рассказывают автор сказки, режиссёр и композитор Стефания Гараева-Жученко, художник Алина Корытова и хореограф Алина Михайлова-Ломанс.
Нелегко быть не таким, как все: маленьким среди высоких, неловким рядом с уверенными, неудачливым рядом с теми, кому всё даётся легко. Ещё труднее однажды увидеть себя чужими глазами и поверить, что ты действительно хуже, слабее, некрасивее других.
Два брата
Герои этой истории — мать и двое её сыновей. По законам сказки, один красив, высок и успешен, второй — маленький, неуклюжий, да ещё и с кожей... синего цвета. Над ним смеются, а рядом всегда брат, сравнение с которым оказывается не в его пользу.
Пока мама жива, в её глазах сыновья равны — нет красивого и некрасивого, удачливого и неудачливого. Но однажды её не стало. Братья взрослеют, и сама жизнь всё заметнее подчёркивает разницу: одному многое достаётся легко, у другого по-прежнему ничего не складывается.
Тема и мотив спектакля — это обида на жизнь.
Фото: Игорь Мазуркевич«Синий карлик» появился не сразу. Поначалу режиссёр собиралась работать с пушкинской поэмой «Руслан и Людмила», примеряла роли на артистов ташкентской труппы, представляла Руслана, Людмилу и их соперников. А потом пришла другая мысль:
Я задумалась о Черноморе — почему он таким стал? Что, если его сделать центральным персонажем? Обиженный на мир. Почему он похищает самых красивых женщин? Он всегда просто злодей, а что, если он просто очень несчастный?
У маленького Черномора есть брат-великан. Рядом с ним собственная физическая невзрачность становится ещё очевиднее, а зависть со временем сменяется ненавистью.
Почти за полтора века до Пушкина похожий персонаж появился у французской писательницы Мари-Катрин д’Онуа. Её Желтый карлик — маленький, уродливый, но обладающий волшебной силой — тоже претендует на прекрасную женщину, уже выбравшую красивого и достойного мужчину. Свадьба, похищение, волшебство и борьба за красавицу перекликаются с «Русланом и Людмилой», хотя прямое влияние д’Онуа на Пушкина не доказано.
Мотивы обеих сказок вошли в общую копилку образов, но постепенно родился самостоятельный герой. Это не злодей, которого пытаются оправдать, и не жертва, которой позволено всё лишь потому, что когда-то её обидели. Отсюда и главный вопрос: что человек делает со своей обидой?
Фото: Игорь МазуркевичКогда сказка показывает обратную сторону
Современное кино всё чаще предлагает взглянуть на истории героев, которых прежде мы знали только как антагонистов. В фильме «Малефисента» показана жизнь знаменитой колдуньи до проклятия Спящей красавицы, в «Круэлле» — юность героини, которую зритель привык считать однозначной злодейкой.
Сюжет при этом не выстроен так, чтобы оправдать зло, просто объясняет, почему оно стало таким.
В «Синем карлике» же герой пока только стоит перед выбором. Ему больно, он чувствует себя обделённым рядом с братом, которому досталось то, чего нет у него. И однажды Карлик встречает Ведьму, предложение которой следующее: зачем носить в себе сердце, если оно приносит лишь боль? Лучше отдать его, а взамен получить силу, богатство и власть, чтобы присвоить то, чего жизнь не дала добровольно.
И вот здесь начинается настоящая история Синего карлика.
Когда сердце чернеет
Первое рабочее название сказки — «Сказка о чёрном сердце». По словам Стефании, оно хорошо передавало то, что происходит с героем, когда обида поглощает его:
Ты обижаешься, не можешь принять какие-то жизненные ситуации, от этого сердце и чернеет.
Фото: Игорь МазуркевичЭтот образ сразу поняли дети Стефании. Слушая сказку о Карлике, чьё сердце от обиды становилось тяжёлым, как камень, они начали переносить его на собственные чувства.
И дети мне говорили: «Мама, у меня сердце сейчас чёрное. Оно правда у меня чернеет». Они очень близко восприняли этот образ.
Но в окончательном названии спектакля сердце уже не чёрное, а жемчужное. Пожалуй, это самая красивая метафора сказки — жемчужина рождается из травмы: попавшая в раковину чужеродная частица раздражает её, а затем постепенно покрывается слоями перламутра.
Любая рана, любая обида, если её переработать, дать время и принять её, становится твоим опытом, даром.
Фото: Игорь МазуркевичПри этом создатели спектакля избегают прямой морали.
Спектакль — это не урок. Надо создать среду, в которой зрителям — в первую очередь детям — будет интересно, и предложить какие-то образы, которые они будут считывать по-разному. Для меня успех — когда папа, который привёл ребёнка в театр, убирает телефон и сам начинает смотреть на сцену.
Язык, который нельзя, но и не нужно переводить
Чтобы рассказать детям и их родителям историю об обиде, зависти, потере и внутреннем выборе, но без назиданий, создатели практически отказались от привычной речи. Герои «Синего карлика» разговаривают на несуществующем, тарабарском языке. Часть слов прописана в сценарии, а другие рождаются во время репетиций и импровизаций.
Звуки не важны, важны интонация и внутренний посыл. Когда дети маленькие, они же свои слова сочиняют. И мы как бы обращаемся к «внутреннему» ребёнку.
Фото: Игорь МазуркевичУ такого решения есть и более приземлённая причина — постановочная команда приехала из другой страны, актёры говорят на разных языках, и им самим порой приходилось искать способ понять друг друга.
Они меня не понимают, иногда я их не понимаю. И у нас есть желание найти общий язык. Просто найти общий язык.
Хореограф Алина Михайлова-Ломанс сравнивает этот подход с возвращением к природе детской игры. Ребёнок может взять игрушку, придумать ей голос и даже несуществующие слова, разыграв целую историю, где и без перевода понятно, кто спорит, радуется или обижается.
Дети же всё время любят озвучивать игрушки, предметы. Они придают им какие-то живые свойства. Из того, как они строят диалог, возникают истории, какая-то драматургия. И слова здесь не важны. Но мы знаем, что происходит.
В спектакле нет танцев в их привычном понимании, поэтому задача хореографа — найти для каждого героя собственный язык самовыражения.
Фото: Игорь МазуркевичАртист выходит на сцену, а ведь он привык работать за ширмой. И вдруг оказывается перед зрителем целиком, но тело словно не включено в действие: он не знает, как двигаться, куда смотреть, как себя подать. А для нас важно всё: где остановить взгляд, где повернуться, как выстроить каждый жест. Дети «читают» тело и эмоции. И взрослые тоже. Просто заходит человек — и мы сразу видим, что с ним не так.
Художник-постановщик Алина Корытова работает над тем, чтобы стереть границу между человеком и куклой: в живом плане меняются человеческие пропорции, увеличиваются плечи, появляются дополнительные объёмы, силуэт становится гротескным.
А главный лейтмотив — это метаморфозы и превращения.
На юбке Матери цветут растения, которые вянут, когда она заболевает. Ведьма меняет свой облик. Происходящее должно быть понятно даже без звукового сопровождения.
Фото: Игорь МазуркевичОтсюда вновь возникает вопрос о внешности Карлика. Действительно ли он некрасив сам по себе или это окружающие убедили его в этом? Здесь вспоминается сказка Александра Куприна «Синяя звезда», где представления о красоте зависят от того, кто смотрит: та, кого в одном мире считают дурнушкой, в другом оказывается красавицей.
С цветом главного героя авторы тоже определились не сразу. Сначала думали о жёлтом — цвете раздражения, желчности, внутренней обиды, но в итоге выбрали синий.
Это наиболее мистический, загадочный, красивый, завораживающий цвет.
Карлик оказался и самым сложным персонажем технически: для него создано несколько сценических воплощений, а само пространство сцены помогает менять привычные человеческие пропорции.
Кукла Карлика — самая сложная. Работа над ней не прекращается до сих пор.
Фото: Игорь МазуркевичМузыка, которая «слушает» историю
Ещё один язык спектакля — музыка. Стефания соединила записанное звучание классических инструментов с живыми узбекскими — рядом с арфой, флейтой, скрипкой, виолончелью и кларнетом появились най, дутар, гиджак, кошнай, дойра, кайрак. Обсуждалось даже добавление чанга.
Я до последнего переживала, как именно моя музыка будет звучать с узбекскими инструментами, как всё это соединится. Музыка и есть та самая доброта, которая помогает героям в трудные моменты.
Мне показалось, что это музыка, которая сама слушает историю и слушает людей, которые находятся на сцене.
Фото: Игорь МазуркевичОбида и судьба — кто над кем властен?
Создать мир на бумаге проще, чем заставить его жить на сцене. Когда эскизы приходится превращать в дерево, ткань, механизмы и кукол, а фантазию приспосабливать к человеческому телу, за каждый образ приходится «бороться до последнего», потому что даже небольшая деталь может стать важной частью общего замысла.
Когда ты не связан никакими масштабами, никакими материальными ограничениями, ты можешь себе всё что угодно позволить. А потом происходит привязка к реальности.
Ощущение собственной непохожести не заканчивается, когда человек становится взрослым. Человек продолжает сравнивать себя с другими — более успешными, красивыми, сильными. Постановка заставляет зрителя задуматься, куда может привести дорога кровной обиды. Действительно ли мир так несправедлив, или же наше личное восприятие отравляет нас самих? Есть ли выход из этой ловушки?
Ответ на этот вопрос мы увидим на сцене.
Фото: Игорь Мазуркевич
Рассылка
Письмо от редакции HD
Раз в неделю мы отправляем лучшие материалы, события и культурные открытия Центральной Азии.