Глоток воды в шёлковых барханах: как Хади Пурджахан примиряет древние традиции и современный арт

 Философия контрастов: Абанган и крик синего шелка

— Культурные журналы часто пишут о коврах как о ремесле, но ваша работа выглядит как чистое концептуальное искусство. В «Ковре пустыни» песчаные, глухие оттенки буквально взрываются вспышками глубокого синего. Почему для Ирана этот визуальный конфликт настолько драматичен?

Вся история Ирана это история борьбы и дружбы с засухой. На нашей земле вода никогда не была просто природным ресурсом или строчкой в счетах за коммуналку. Вода — сакральная стихия. Это синоним надежды, преемственности поколений и, в самом прямом смысле, выживания.

В иранском календаре есть древний доисламский праздник — Абанган, день почитания воды. Именно он стал отправной точкой для моей работы. Пустыня в ковре это метафора самого Ирана: сурового, выжженного солнцем, но таящего внутри невероятную жизнь. Синие шелковые нити, которые прорезают полотно не просто цветовой акцент. Это глоток воды среди бесконечных песков. Это манифест хрупкости: стоит воде исчезнуть, и пустыня поглотит всё.

— Но почему именно ковер? Сегодня художники чаще выбирают инсталляции, цифровой арт или перформансы.

Потому что ковер это ДНК нашей культуры. В его узлах зашита генетическая память иранцев. Для меня ковер ручной работы давно перестал быть декоративным убранством, которое бросают под ноги или вешают на стену для уюта. Это медиум. Это холст, через который я могу транслировать ультрасовременные идеи, не разрывая связь с корнями. Когда зритель прикасается к ковру, он касается вечности, но считывает смыслы сегодняшнего дня.

Тұскиіз: искусство, которое хранит памятьНаталья Кривец — художница по текстилю, искусствовед и коллекционер винтажного текстиля Центральной Азии. В центре её интересов — казахские тұскиіз — вышитые настенные панно, в которых соединяются художественное мастерство, семейная история и память поколений. Собирая коллекцию, Наталья изучает не только композицию и технику вышивки, но и судьбы женщин, создававших эти произведения.mag.humodoc.com

Магия «абраша»: как обмануть каноны и заставить шелк дышать

— Дизайнеры часто жалуются, что консерватизм ткачей и технические ограничения производства «убивают» их смелые эскизы. На какие компромиссы пришлось пойти вам в процессе создания «Ковра пустыни»?

Ни на какие. Я категорически не воспринимаю ковроткачество как барьер из технических рамок. Мой секрет в том, что я не просто «рисовальщик эскизов», который отдает бумажку на фабрику и ждет готовый продукт. Я много лет работал профессиональным реставратором старинных, бесценных шелковых ковров Кума. Я знаю их анатомию до единого узелка. Я знаю, как ведет себя нить, как она натягивается, как впитывает пигмент.

В Parseh Qom я контролирую всё: от первого наброска углем до крашения пряжи. И здесь начинается самое интересное. Промышленные ковры приучили нас к идеальному, мертвому, однородному цвету. Я же использую старинную технику «абраш» —  намеренное, контролируемое несовершенство при окрашивании нитей. В моих коврах цвет вибрирует, плавно перетекает из одного оттенка в другой, дышит. Идеальная гладкость на самом деле скучна, это удел роботов. Мой ковер меняется в зависимости от того, как на него падает луч солнца, прямо как настоящие песчаные барханы.

 Кто стоит за узелком: об авторстве и невидимых руках

— Каждый такой ковер это сотни тысяч, а иногда и миллионы узелков, завязанных вручную. Как в вашей работе уживаются эго художника-демиурга и тяжелый, монотонный труд конкретного ткача?

«Ковер пустыни» существует в единственном экземпляре. Я принципиально не делаю копий и повторов, у каждой вещи должна быть своя душа. Покупатель получает не просто ковер, а паспорт произведения искусства - сертификат подлинности, где зафиксирована вся его история.

Что касается ткачей... Вы затронули очень важную тему. Ковер — это синергия. Да, я придумываю концепт, задаю цвет и философию. Мастера, которые день за днем связывают нити на станке тоже важнейшая часть этой истории. Информация о людях, соткавших «Ковер пустыни», навсегда вписана в его технические документы. Мы не имеем права стирать имена тех, кто в прямом смысле материализовал мысль художника. Без них концепция так и осталась бы рисунком в моем блокноте. Вот так и «уживаемся».

Искусство без переводчика: как Запад видит Восток

— Ваша работа пропитана чисто иранскими мотивами — праздник Абанган, философия пустыни, каноны Кума. Понимает ли этот месседж зарубежный зритель, или для него это остается просто «красивым восточным ковром»?

Хорошее искусство обязано говорить на универсальном визуальном языке еще до того, как зритель прочитает экспликацию на стене галереи. Фактура шелка, глубина цвета, магия композиции — все это бьет по эмоциям человека в любой точке мира.

Конечно, когда я даю краткую историческую справку, рассказываю про культ воды и Абанган, у зрителя открывается «второй глаз», он начинает видеть контекст. Кто-то ощущает в нем экологический манифест против глобального потепления, кто-то личную драму одиночества.

И в этом, пожалуй, главная сила искусства: оно не диктует готовых смыслов, а предлагает каждому найти свой. Шёлковая нить становится связью между произведением и зрителем, позволяя каждому увидеть в нём что-то личное.

— Хади, последний вопрос. Если бы ваш «Ковер пустыни» мог заговорить с человеком, который увидит его через двести лет, какую главную мысль он должен был бы ему передать?

Он сказал бы: «Берегите воду. И никогда не забывайте, кто вы». Знаете, цивилизации рождаются и погибают, города заносит песком, но пока человек способен превратить грубую нить в поэзию, у этого мира есть шанс. Я хочу, чтобы через два века этот ковер напоминал людям о том, что настоящая красота рождается на стыке величайшего терпения и абсолютной преданности своему делу. И что даже в самой засушливой пустыне всегда можно отыскать свой глоток живой воды.